Русский диктатор

.

5 октября 1770 г. в Петергофе на великолепном празднике в честь взятия Бендер Екатерина II пожаловала графа Петра Ивановича Панина орденом св. Георгия 1-ой степени. Возлагая на командующего 2-й армии генерал-аншефа Панина знаки недавно учрежденного ею воинского ордена, императрица не испытывала удовольствия. До нее давно доходили слухи о том, что Петр Иванович любую преграду берет, не считаясь с потерями. Теперь эти слухи подтвердились: осада Бендер была долгой, даже по официальным донесениям погибло более 6 тысяч человек, а после штурма 16 сентября 1770 г. город отдали на разграбление армии-победительнице.


Не был доволен полученной наградой и сам герой. Есть сведения, что Панины мечтали о фельдмаршальском жезле для Петра Ивановича. Не получив желаемого, покоритель Бендер подал в отставку 19 октября 1770 г. и уехал в Москву. Столь резкая отставка, всего через несколько дней после награждения, выглядела как политический демарш. Генерал Панин был фигурой настолько заметной, что о его поступке сообщили своим дворам все иностранные представители в Петербурге. Императрица направила главнокомандующему старой столицы князю Михаилу Никитичу Волконскому строжайшие инструкции следить за деятельностью Панина в Первопрестольной.
Один из виднейших русских масонов своего времени, Петр Иванович Панин вместе с своим братом — главой Коллегии иностранных дел Никитой Ивановичем Паниным долгие годы руководил прусской партией при петербургском дворе. При всей внешней несхожести братья как нельзя лучше дополняли друг друга: мягкий, вкрадчивый, неторопливый дипломат и мрачный неразговорчивый генерал с крутым решительным характером подчинили своему влиянию всех сторонников наследника престола, великого князя Павла Петровича. Чем ближе становилась роковая дата совершеннолетия Павла, тем большее число знатных особ желало влиться в ряды его приверженцев. К началу 1770-х гг. партия Паниных набрала небывалый политический вес и начала заметно теснить своих противников — Орловых.
Главнокомандующий Москвы М. Н. Волконский учредил за Петром Ивановичем «присмотр надежных людей», как он сообщал императрице. Так генерал Панин попал под негласный надзор — случай в политической практике екатерининского царствования не частый. По всему было заметно, что императрица видела в брате канцлера серьезного противника. Согласно донесениям Волконского, в Москве Петр Иванович подвергал строгой критике правительственные меры, подрывая в дворянских кругах старой столицы доверие к императрице, и настойчиво твердил, что в 1772 г., после совершеннолетия сына, Екатерина II передаст ему корону. Результатом этой деятельности Панина стало изменение общественного мнения старой столицы в пользу наследника престола. В 1771–1772 гг. подобные слухи достигли своей кульминации. Московские поэты-масоны А. П. Сумароков, В. И. Майков и И. Ф. Богданович обращались к Павлу Петровичу с одами, подчеркивая предпочтительность мужского правления перед женским, отмечались черты характера цесаревича, присущие истинному государю, восхвалялись воспитатель наследника — Н. И. Панин — и «незабвенный завоеватель Бендер» — П. И. Панин. Таковы были явные знаки подспудных брожений в дворянском обществе старой столицы.
Но имелась и другая, тайная, сторона жизни Петра Панина в Москве, которую даже «надежные люди» Волконского заметить не могли в силу ее полной конспиративности. Шифрованная переписка генерала с Денисом Ивановичем Фонвизиным, секретарем и ближайшим сотрудником Никиты Ивановича Панина в Петербурге — это ценный эпистолярный комплекс, который исследован в наши дни историком О. Ф. Соловьевым. Письма Фонвизина с февраля 1771 по август 1772 гг. предоставляли Петру Панину подробную информацию о политической жизни двора, о ходе войны с Турцией, передвижениях чиновников по службе. По приказу Никиты Ивановича, Фонвизин снимал копии с многочисленных документов, проходивших через Коллегию иностранных дел, особенно с инструкций императрицы послам России за границей и отчетов последних в Петербург, донесений с театра военных действий, докладов братьев Орловых и других противников Паниных, и через специальных курьеров отправлял их в Москву Петру Ивановичу. Заметьте — Денис Иванович передавал государственную информацию секретного характера частному лицу. На такое вопиющее нарушение служебных инструкций, Фонвизин мог пойти лишь, будучи уверен в своей безнаказанности. Такую уверенность давала надежда на скорое изменение положения «царствующей особы» на российском престоле. Главную роль в грядущих переменах сторонники наследника отдавали Петру Панину.
Кем же был человек, который, находясь в отставке и внешне пребывая не у дел, держал в своих руках нити обширного государственного заговора и двигал из старой столицы, как марионеток на сцене, фигуры в Петербурге?
Петр Иванович Панин родился в 1721 г. в семье генерал-поручика И. В. Панина и А. В. Эверлаковой. В возрасте 14 лет Петр Панин был определен в Измайловский полк капралом, а уже через год переведен в армию, действовавшую против турок. Шестнадцатилетним юношей он участвовал во взятии Перекопа и Бахчисарая. Раннее начало военной карьеры и не просто в полку, а на театре боевых действий наложило тяжелый отпечаток на характер молодого Панина. Пока его старший брат Никита Иванович пребывал в Данциге, где служил отец, или находился при дворе Елизаветы Петровны в качестве камер-юнкера, младший проходил кровавую школу. При железной воле Петра Ивановича, как отмечали современники, его отличали грубость, несдержанность, высокомерие и жестокость.
В 36 лет Панин стал генерал-майором, имея за спиной кампанию со Швецией. В годы Семилетней войны он отличился почти во всех крупных сражениях: при Грос-Егерсдорфе, Цорндорфе, Кунерсдорфе и взятии Берлина. При Ландберге его контузило, но жестокий к другим, Панин оказался беспощаден и к себе, и уже через несколько дней он встал в строй. По окончании войны в 1762 г. Петр Иванович был назначен губернатором Восточной Пруссии, отсюда потянутся его связи с прусским масонским братством. Взлет в его карьере начался после переворота 1762 г., в котором одну из руководящих ролей играл его брат — Никита Иванович. Петр Иванович за свои заслуги в минувшую войну был награжден чином генерал-поручика, орденом св. Александра Невского и получил шпагу с бриллиантами. В последующие годы императрица пожаловала Панина в сенаторы, возвела в графское достоинство и сделала членом Государственного Совета.
От брака с первой женой А. А. Татищевой генерал имел 17 детей, которые умирали в младенчестве. Заставляя болезненную женщину снова и снова рожать, он в конце концов свел ее в могилу. В 1767 г. Панин опять женился, теперь на фрейлине М. Р. Вейдель, принесшей ему пятерых малышей, из них выжили только сын Никита, будущий канцлер, и дочь Софья.
После отставки Москва приняла Петра Ивановича как незаслуженно обиженного героя войны, и генерал блестяще воспользовался своим положением. При всяком удобном случае он старался задеть Волконского и выставить московские власти в невыгодном свете. В декабре 1772 г. скончался старый друг Панина — тоже крупный московский масон, фельдмаршал Петр Семенович Салтыков, который будучи московским генерал-губернатором во время Чумного бунта 1771 г., бросил старую столицу на произвол судьбы и уехал в свое имение Марфино. Императрица уволила Салтыкова в отставку. 26 декабря 1772 г. Салтыков умер, но Волконский не распорядился оказать покойному должные воинские почести. Тогда Панин приехал в Марфино и встал у гроба с обнаженным палашом, отказываясь уйти до тех пор, пока не прибыл почетный караул. Этим поступком Петр Иванович снискал большое уважение москвичей, быстро забывших позорное бегство Салтыкова и Старая столица превозносила благородное поведение отставного генерала.
С самого начала семидесятых годов в донесениях иностранных дипломатов при русском дворе мелькали отрывочные сообщения о том, что «низкие люди», — как писал 2 августа 1771 г. английский посланник Каскарт, — «желали свергнуть императрицу с престола под тем предлогом, что ей была вручена корона лишь на время малолетства сына, и возвести на престол великого князя, что они и намеревались исполнить в день св. Петра». Годом позднее новый британский посланник сэр Р. Гуннинг сообщал в Лондон 28 июня 1772 г. о цепи неудачных придворных заговоров, последний из которых был раскрыт буквально накануне его приезда в Петербург. Правительство удовольствовалось наказанием рядовых членов. Среди влиятельных лиц, «руководивших предприятием», назывались братья Панины и княгиня Е. Р. Дашкова, но Екатерина предпочла «не разглашать дела».
Любопытные сведения о политической борьбе того времени сообщил в своих мемуарах декабрист М. А. Фонвизин, племянник Дениса Ивановича. «В 1773 или 1774 г. — писал декабрист, — когда цесаревич Павел достиг совершеннолетия и женился…. граф Н. И. Панин, брат его фельдмаршал П. И. Панин, княгиня Е. Р. Дашкова, князь Н. В. Репнин… митрополит Гавриил и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров вступили в заговор с целью свергнуть с престола…Екатерину II. Павел Петрович знал об этом, согласился принять предложенную ему Паниным конституцию, утвердил ее своею подписью и дал присягу… Душою заговора была великая княгиня Наталья Алексеевна, тогда беременная». Один из секретарей Н. И. Панина — П. И. Бакунин — выдал императрице заговорщиков, Екатерина вызвала к себе Павла, который, испугавшись, передал матери список заговорщиков, но она демонстративно бросила бумагу в огонь, заявив, что не желает знать этих людей.
Рассказ М. А. Фонвизина изобилует неточностями и анахронизмами, из-за этого целый ряд исследователей, и среди них такой видный знаток политической истории екатерининского царствования как В. С. Лопатин, склонны не придавать большого значения данному источнику. Известный специалист по русской истории XVIII–XIX вв. Н. Я. Эйдельман, напротив, видел в рассказе декабриста подтверждение реально существовавшего заговора 1773–1774 гг. Длинная полоса враждебных Екатерине II политических акций панинской партии тянулась с начала 70-х гг. Вероятнее всего, племянник Д. И. Фонвизина сливает воедино два разных заговора, в одном из которых принимали участие братья Панины, а другой, более поздний, сложился в среде молодого окружения Павла уже в 1775–1776 гг., его душой была беременная супруга наследника Наталья Алексеевна.
Что же представляла собой конституция Н. И. Панина, подписанная наследником, на основе которой должны были осуществляться перемены в жизни государства, после того, как генерал-аншеф Панин возведет на престол молодого монарха? Предисловие к этому интереснейшему документу эпохи сохранилось и ходило по рукам в списках, его называли также «завещанием Панина», (имея ввиду Никиту Ивановича Панина — О. Е.). Однако, текст будущего «коренного государственного закона» братья Панины подробно обсуждали между собой и через Д. И. Фонвизина, который выступал главным автором проекта. Согласно конституции Панина-Фонвизина, устанавливалась политическая свобода для дворянства, учреждался Верховный Сенат, как законодательный орган, а императору оставлялась исполнительная власть и чисто представительские функции. Часть членов Сената назначалась бессменно из числа наиболее родовитых аристократов, остальные же избирались от дворянства. Ни о каких правах других сословий русского общества того времени — купечества, однодворцев, казачества, государственного крестьянства — недвусмысленно заявивших о себе во время Уложенной Комиссии 1767 г., речи в проекте не шло. Таким образом, перед нами программа установления олигархического правления и ограничения самодержавия в пользу высшего дворянства. За образец, как это не раз происходило в русской политической истории XVIII в., было взято шведское государственное устройство.
В 1772 г. канцлер Никита Иванович сумел ослабить влияние Орловых, он предложил назначить фаворита главой русской делегации на Фокшанском мирном конгрессе для ведения переговоров с турками. Но по опыту Панин знал, что прямой и вспыльчивый Григорий — плохой дипломат. Негибкая позиция Орлова фактически привела к срыву мирных переговоров. Этот роковой удар означал конец карьеры Григория Григорьевича, он помчался в Петербург, но было уже поздно, на дороге его остановил карантин. В эти дни совершился маленький придворный переворот: все заметные места заняли сторонники Паниных, и господствующей силой при дворе стала партия наследника Павла Петровича. Место фаворита занял А. С. Васильчиков — ставленник Никиты Ивановича Панина. Плотная стена сторонников сына замкнулась вокруг императрицы.
Ответный удар Екатерины доказывал, что она многому научилась у своего канцлера. Императрица объявила о желании женить наследника Павла Петровича. На первый взгляд, это был триумф партии цесаревича, ведь по понятиям того времени брак доказывал совершеннолетие человека. Казалось, Екатерина II спешит выполнить все формальности для передачи сыну короны. Именно Никите Ивановичу было поручено подыскать достойную кандидатуру невесты. Группировка Паниных находилась в зените своей силы почти год, за это время многое можно было сделать, по крайней мере вытребовать из Москвы Петра Ивановича. Но канцлера подвела его всегдашняя медлительность и осторожность. Считая дело почти выигранным, он постарался не раздражать императрицу, чтоб не спугнуть так великолепно развивавшуюся интригу.
Первым неладное почувствовал именно Петр Иванович, переписывавшийся с Фонвизиным. Ему, человеку серьезному и семейному, в отличие от влюбчивого ветреного брата, было ясно, что брак надолго может отвлечь внимание цесаревича Павла от политики, а сохранение влияния на него отныне будет в зависимости от отношений с будущей супругой.
С начала 1773 г. императрица предпринимает шаги для возвращения Орловым былого политического могущества. Григорий Григорьевич вновь начинает появляться при дворе, именно он, а не Никита Иванович, сопровождает императрицу и Павла Петровича на встречу с невестой цесаревича — принцессой Вильгельминой Гессен-Дармштадтской, приехавшей в Россию.
Вскоре письма Фонвизина из Петербурга становятся довольно тоскливыми. В канун свадьбы наследника в сентябре 1773 г. он писал в Москву: «Мы очень в плачевном состоянии. Все интриги и все струны настроены, чтоб графа (Н. И. Панина — О. Е.) отдалить от великого князя… даже до того, что под претекстом (предлогом — О. Е.) перестраивать покои во дворце велено ему опорожнить те, где он жил… Бог знает, где граф будет жить и на какой ноге. Только все плохо, а последняя драка будет в сентябре, то есть брак его высочества, где мы судьбу свою узнаем». Данное письмо обращено не к Петру Ивановичу, а к сестре драматурга Е. М. Фонвизиной. Сведения, сосредоточенные в нем, вероятно, предназначались для передачи генералу П. И. Панину. Писать прямо становилось небезопасно, в конце лета, по повелению Екатерины, Волконский усилил надзор за Паниным.
Императрица приказала Волконскому послать к генералу «одного надежного человека выслушать его дерзкие болтанья». Петр Иванович, видимо, почувствовал слежку, прекратил агитацию и замкнулся. По донесениям Волконского, «сей тщеславный самохвал… гораздо утих и в своем болтанье несколько скромнее стал». Однако опытный чиновник сомневался в причине изменения поведения Панина: «от страха или для закрытия каких видов?» — рассуждал он. Волконский предлагал императрице как можно скорее «отлучить от двора и от обеих резиденций» всех сторонников Паниных и тем самым «шайку сию рассыпать». Это легче было сказать, чем сделать, но кое что Екатерине удалось.
После свадьбы цесаревича в 1773 г. она отстраняет Никиту Ивановича от поста воспитателя при Павле, поскольку совершеннолетний женатый наследник уже официально не нуждался в наставнике. Канцлер был осыпан милостями и огромными пожалованиями. Внешне все выглядело очень благовидно. Довольная своей маленькой победой Екатерина писала 25 сентября Волконскому в Москву: «Что же касается до дерзкого, вам известного болтуна, то я здесь кое-кому внушила, чтоб до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унимать наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то чаю, что и он его уймет же, а дом мой очистится от каверзы». 30 сентября чуткий к изменениям поведения своего «подопечного» Волконский отметил, что, узнав о наградах своего брата, Петр Иванович «еще больше задумчивее стал» и принимает поздравления по этому поводу «с некоторую холодностью».
Отставному генералу было о чем сожалеть, его партия упустила время для решительных действий, а теперь богатые пожалования могли склонить канцлера к отказу от принятой программы. На время устанавливается шаткое равновесие сил между сторонниками и противниками Екатерины II. Как следствие, встал вопрос о фаворите: креатура Панина — Васильчиков далее не мог занимать этот пост, поскольку его покровитель потерял свое прежнее положение. Орловы же еще не вернули былого могущества: между Екатериной и Григорием Орловым старые отношения не восстановились. На мгновение две противоборствующие политические силы, как Сцилла и Харибда, расступились, чтоб пропустить на сцену нового актера. 4 февраля 1774 г. из армии прибыл давний друг Екатерины, много лет безнадежно влюбленный в нее — генерал-майор Г. А. Потемкин. Кандидатура Григория Александровича устраивала всех, поскольку обе партии видели в нем проходную фигуру. И просчитались.
Вновь первым в ситуации разобрался Петр Иванович. «Сей новый актер станет роль свою играть с великой живостью и со многими переменами, если только утвердится», — писал он о Потемкине в письме 7 марта 1774 г. к своему племяннику камер-юнкеру князю А. Б. Куракину. Панин знал Потемкина по русско-турецкой войне и имел возможность оценить его характер, он первым из панинской группировки попытался установить контакт с будущим фаворитом и сделать его своей креатурой. Потемкину нужна была помощь, чтоб укрепиться при дворе. По дороге в Петербург, проезжая через Москву, он согласился встретиться с опальным генералом. Их разговор не мог не затронуть болезненной темы, вертевшейся тогда у всех на языке. Беглый казак Емельян Пугачев, объявив себя спасшимся императором, вел военные действия в далеком Оренбуржье с все возрастающим успехом. Маленькие крепости на границе сдавались одна за другой, правительственные войска терпели поражения. Положение было серьезным. Как видно из дальнейших писем Потемкина к Панину, Петр Иванович заверил его в своем желании «послужить Отечеству».
Сразу после приезда в столицу Потемкин сближается с Никитой Ивановичем, который видит в нем человека своего брата и на первых порах помогает новому генерал-адъютанту укрепить свои позиции. 23 июля 1774 г. в Петергофе двором было получено известие о заключении мира с Турцией, столь необходимого для борьбы с Пугачевщиной. Между тем события на внутреннем фронте приняли угрожающий оборот. Самозванец сжег Казань, теперь повстанцам открывался путь на Москву. 26 июля Екатерина со всей свитой отбыла в Ораниенбаум, где состоялось заседание Государственного Совета. На нем Никита Иванович Панин обвинил главнокомандующего войсками, действовавшими против Пугачева, князя Ф. Ф. Щербатова в вялости и нерешительности и потребовал назначить на его место своего брата — генерал-аншефа Панина. Вот, когда встал вопрос о возможности «послужить Отечеству».
За обедом Никита Иванович прямо объяснился с Потемкиным, и тот повторно доложил Екатерине столь неприятное ей предложение Никиты Ивановича. Вечером императрица в обществе канцлера вернулась в Петергоф, по дороге ловкий дипломат лично передал ей доводы в пользу своего брата. Екатерина была подавлена, она понимала, что шаг, на который ее подталкивают, грозит ей потерей короны: она должна была своими руками вверить огромные войска человеку, поставившему цель возвести на престол ее сына. Никита Иванович сообщал брату, что его назначение дело почти решенное. Тогда же из столицы в Москву был отправлен А. Н. Самойлов, племянник Потемкина, с письмом дяди. Григорий Александрович напоминал Панину их разговор зимой 1774 г. и сообщал, что именно он предложил императрице кандидатуру Петра Ивановича. Неопытный еще политик сумел перехватить инициативу у канцлера и вбить клин между братьями, ведь Петр Иванович прекрасно знал, насколько нерешителен его петербургский родственник.
Теперь, когда все просили согласия генерала Панина возглавить войска, московский затворник мог выставлять свои требования. Он желал получить полную власть над всеми воинскими командами, действующими против армии самозванца, а также над жителями и судебными инстанциями четырех губерний, включая и Московскую. Особо оговаривалось право командующего задерживать любого человека и вершить смертную казнь на вверенной ему территории. Эти условия Панин изложил в письме к брату, а канцлер передал их Екатерине. Одновременно Никита Иванович вручил императрице подготовленный им черновой проект рескрипта о назначении П. И. Панина главнокомандующим, и целый ряд других, необходимых для этого документов, которые предоставляли неограниченные полномочия новому главнокомандующему. 29 июля все поданые Никитой Ивановичем бумаги были утверждены императрицей лишь с некоторыми «несущественными» уточнениями.
С 28 на 29 июля 1774 г. могла возникнуть отчаянная записка Екатерины к Потемкину по поводу предоставления графу Панину «диктаторских» полномочий. «Увидишь, голубчик, — пишет она, — из приложенных при сем штук, что господин граф Панин из братца своего изволит делать властителя с беспредельной властью в лучшей части империи, то есть в Московской, Нижегородской, Казанской и Оренбургской губерниях… Что если сие я подпишу, то не токмо князь Волконский будет огорчен и смешон, но я сама ни малейше не сбережена». Переслав Потемкину требования Петра Панина, императрица просила у него совета: «Вот Вам книга в руки: изволь читать и признавай, что гордыня сих людей всех прочих выше». Волнение и крайнее раздражение Екатерины прорывается в последних строках записки: «Естьли же тебе угодно, то всех в одни сутки так приберу к рукам, что любо будет. Дай по-царски поступать — хвост отшибу!»
Посоветовавшись с Потемкиным, Екатерина вносит ряд поправок в подготовленные Никитой Ивановичем документы: главнокомандующему против «внутреннего возмущения» было отказано в начальстве над Московской губернией, а обе следственные комиссии, которые П. И. Панин хотел подчинить себе, оставались в непосредственном подчинении императрицы, это притязание нового командующего вызвало у нее особенно резкие возражения. Таким образом, Петр Иванович и получал, и не получал желаемое. Он не отказался от командования, хотя не все его условия были выполнены: такая, урезанная власть предоставляла ему в руки большие шансы для политической борьбы. Но теперь у императрицы имелась реальная возможность противостоять возможному «диктатору», тем более что самая важная Казанская следственная комиссия оставалась в ведении троюродного брата Потемкина Павла Сергеевича.
Был ли Петр Иванович доволен таким оборотом дел? Молодой политик сумел развернуть игру невыгодным для партии Паниных образом. Это было первое поражение, которое прусская группировка потерпела от Потемкина. Но для Петра Ивановича настоящая борьба только начиналась.
Получив назначение, он не поехал сразу в Казань, поскольку военные действия захватывали уже и Московскую губернию. Панин намеревался превратить старую столицу в свою штаб-квартиру и сосредоточить власть в Москве в своих руках. В этом случае исполнить его далеко идущие политические замыслы было бы куда легче. Но в Первопрестольной оказалось два главнокомандующих — Волконский и Панин. Официально Москва не была вверена власти Петра Ивановича. Он выдвинул на дорогах, идущих к старой столице значительные силы, а когда волны крестьянской войны под ударами регулярной армии стали откатываться все восточнее, у главнокомандующего не оказалось никакого предлога для задержки в Москве. Сначала он руководил операциями из ближнего к старой столице города Шацка, а затем вынужден был последовать за карательными отрядами в Симбирск.
На охваченных мятежом землях Петр Иванович, имея в руках огромную воинскую силу, почувствовал себя полным господином. Обе столицы были далеко, вокруг бушевало кровавое море крестьянской войны, и Панин не стал смущаться в выборе методов для подавления бунтовщиков. Ни при А. И. Бибикове, ни при Ф. Ф. Щербатове, прежних командующих, край не видел ничего подобного от представителя правительственной власти. Террор охватил очищенные от повстанцев земли; для устрашения волнующихся крестьян Панин приказал казнить мятежников прямо на месте поимки, без суда и следствия. Именно тогда вниз по рекам поплыли плоты с колесованными и подвешенными за ребра пугачевцами.
Однако на Волге власти главнокомандующего противодействовал Павел Сергеевич Потемкин, руководитель Казанской следственной комиссией, переживший с населением в казанской крепости страшные дни, когда Пугачев сжег город, а захваченных горожан расстрелял на поле из пушек. Между Паниным и Потемкиным разгорелась настоящая борьба из-за подследственных. Прошедшие через панинский сыск, уже никому не могли ничего рассказать. Звериная жестокость Петра Панина показала себя в приемах допросов в военной канцелярии. Эти вопросы подробно исследованы в недавно опубликованной источниковедческой работе современного историка Р. В. Овчинникова, посвященной материалам следствия и суда над Пугачевым. Число подвергшихся разного рода наказаниям по приговорам Панина составило около двадцати тысяч человек.
Павел Сергеевич писал из Казани Екатерине II и своему брату, жалуясь на действия Панина. Особенно возмутило Потемкина то, что Петр Иванович, захватив секретаря Пугачева мценского купца Трофимова — составителя последних указов мнимого императора Петра III (он действовал под именем А. И. Дубровского), не только не передал его следственной комиссии, обращением во время допросов довел до смерти. Из рук правительства ушел один из главных свидетелей, который, по словам Павла Сергеевича, был «всех умнее». В могиле «тайны нужные вместе с ним погребены», — заключал Потемкин. Почему Петр Иванович сначала долго держал «обер-секретаря» в Царицыне и Саратове, а когда встал вопрос о его передаче, позволил убить на допросе? Что мог рассказать 24-летний грамотный сотрудник Пугачева? Об этом остается только догадываться.
1 октября 1774 г. выданный собственными сообщниками Пугачев был привезен А. В. Суворовым в Симбирск, где пленника принял Панин. На допросе он накинулся на злодея с кулаками и вырвал ему клок бороды. Вскоре следствие переместилось в Москву, сюда же вместе с «главными колодниками» приехал П. С. Потемкин. Именно здесь, в Первопрестольной, разгорелась последняя схватка между сторонниками и противниками императрицы в деле, связанном с крестьянской войной. Екатерина официально не принимала участия в следствии и суде, но ее переписка с П. С. Потемкиным, М. Н. Волконским и генерал-прокурором Сената А. А. Вяземским, председательствовавшем на суде, доказывает, что она ни на минуту не выпускала из рук нитей следствия и проводила через своих приверженцев нужные ей решения.
Панинская группировка всячески старалась повлиять на следствие и суд, она добивалась сурового наказания вожаков восстания, в частности смертной казни через четвертование по крайней мере для 30–50 человек. Подобный шаг преследовал не только устрашение. В России вообще отвыкли от подобных зрелищ за время царствования Елизаветы Петровны, давшей обет «никого не казнить смертью». Никита Иванович помнил, как неприятно был поражен Петербург казнью В. Я. Мировича, ведь столица ожидала помилования. Обильная кровь на московских плахах не могла вызвать восторга у общества Первопрестольной. Партия Панина стремилась прочно связать имя императрицы со страшными событиями крестьянской войны и жестокой расправой над повстанцами. Но одно дело вешать мятежников в далеком Оренбуржье, и совсем другое — в сердце страны, на глазах у всего дворянства. Сам собой напрашивался вопрос, а достоин ли царствовать государь, допустивший в России новую смуту и такую кровавую расправу над побежденными?
Екатерина это прекрасно понимала, и потому так упорно боролась за каждую жизнь в судебном приговоре. В нужный момент она осуществила нажим, и негласно настояла на смягчении приговора. Суд принял решение наказать смертью только самого Пугачева и пятерых его ближайших сподвижников, которые были повешены. В вопросе о выборе способа казни для самозванца тоже развернулась невидимая борьба. По закону Пугачева должны были четвертовать, но палачу было передано тайное приказание императрицы «промахнуться» и сначала отрубить «злодею» голову.
Нелегко прошло и подписание Манифеста о прощении бунта. Провозглашение подобного документа прекращало преследования бывших повстанцев в стране. Оно ставило точку в крестьянской войне, а значит и в полномочиях Петра Ивановича. Во взбудораженной, охваченной карательными акциями России легче было осуществлять намеченные планы.
В феврале 1775 г. царский поезд прибыл в Москву. Восторженный прием, оказанный на улицах города толпами народа наследнику престола Павлу резко контрастировал с той холодностью, с которой москвичи встречали Екатерину II. Ехавший за каретой цесаревича его молодой друг Андрей Кириллович Разумовский шепнул на ухо Павлу: «Ваше высочество, если б вы только захотели…»
Любовь старой столицы к наследнику еще больше убеждала Паниных в возможности осуществления их планов. Но чуткая к любым колебаниям общественного мнения императрица сделала шаг к сближению с сыном, она стала призывать его для обсуждения подготавливаемых ею документов. Братья Панины решили действовать через Павла.
В первой половине марта Екатерина работала над Манифестом «о забвении» всего, связанного с бунтом Пугачева. Она давала его для ознакомления Петру Ивановичу, который продержал документ чуть дольше положенного. Вероятно, он успел переговорить с цесаревичем, прежде чем тот высказал свое мнение матери. В записке Г. А. Потемкину 18 марта 1775 г. она говорила: «вчерась Великий Князь поутру пришед ко мне… сказал… прочтя прощение бунта, что это рано. И все его мысли клонились к строгости». Однако императрица не вняла доводам сына. На другой день она прочитала Манифест в Сенате и при его оглашении, по ее словам, «многие тронуты были до слез». Внутренняя смута была подавлена, и меры, предпринятые Екатериной, не позволили Паниным передать корону наследнику Павлу Петровичу.
Во время летних торжеств, посвященных годовщине Кючук-Кайнарджийского мирного договора 10 июня 1774 г., награждали не только отличившихся в войне с Турцией. Усмирители бунта тоже получили свои награды, хотя само название «Пугачевщина» не произносилось, а участвовавшим в ее подавлении офицерам вспоминали только их заслуги на поле боя с внешним врагом. Петр Иванович получил похвальную грамоту, меч с алмазами, алмазные знаки ордена св. Андрея Первозванного и 60 тысяч рублей на «поправление экономии». Панин прекрасно понимал, что на этот раз его партия проиграна и 9 августа 1775 г. вновь подал в отставку. Он продолжал близко общаться с Павлом Петровичем, долгие годы по переписке участвовал в разработке конституционных проектов для будущего императора, но заметной политической роли уже не играл, особенно после того как в начале 80-х гг. панинская группировка в Петербурге была окончательно вытеснена русской партией Потемкина. Никита Иванович удалился от дел и умер 31 марта 1783 г. Петр пережил брата на шесть лет, он скончался 15 апреля 1789 г. в своем селе Дугине под Москвой. Масонские круги старой столицы откликнулись на это событие горестными одами и речами, отмечая в покойном «чуждое всякого пристрастия сердце, непотрясаемую твердость, примерную любовь, усердие, ревность ко главе и всему составу общества». Так ушел из жизни человек, которого императрица Екатерина II боялась увидеть диктатором над своей страной и сделала все возможное, чтобы не пропустить его к власти.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.