Евгений Вахтангов

.

Я напомню вам
Слова, и вздохи, и живую скорбь
Того героя…
Карло Гоцци. «Турандот» (Перевод М. Лозинского)
Отец-бизнесмен, тем паче — владелец крупного предприятия, это хорошо.
По крайней мере деньги в семье есть всегда, и в достаточном количестве.
Хотя… дети такого отца видят редко — деловые люди вечно заняты своими делами.
Евгений Вахтангов старался проводить в обществе своего отца как можно меньше времени.
Мало того, что отец вечно пребывает в дурном расположении духа, он вдобавок говорит с сыном только об одном:


— Когда же ты, наконец, возьмешься за ум и начнешь интересоваться семейным делом?
Семейное дело — это табачная фабрика в городе Владикавказе. Хорошая фабрика, прибыльная, твердо стоящая на ногах. Иначе и быть не может — с таким-то хозяином.
Баграт-ага разбирается во всем — и в производстве, и в торговле, и в людях. Сын небогатого, прямо скажем — бедного маляра, женился на дочери владельца табачной фабрики и преуспел.
Ой как преуспел! Все просто обзавидовались.
Даже имя сменил Баграт-ага. Величается он теперь Багратионом. Звучит в новом имени княжеское достоинство, эх, жаль, дворянства обрести так и не удалось. Потомственного, разумеется, чтобы — на века.
«Ничего, — думает Багратион Вахтангов, — что мне не удалось, то сын сделает. — Только сын какой-то… непутевый. Вроде бы умный парень, голова варит, язык хорошо подвешен, лицом хорош, воспитан как должно, а все равно что-то с ним не так. Мать перебаловала, вот оно — женское воспитание…».
Больше всего отца бесит то, что сыну совершенно безразлична табачная фабрика. Как будто она чужая, а не своя.
За обедом разговаривать не принято — есть следует молча. После жареной курицы (новомодные десерты в доме Багратиона Вахтангова не прижились) отец оглаживает бороду, смотрит на сына своим тяжелым взглядом и в который уже раз спрашивает:
— Ты еще не образумился, Евгений?
— Нет, папа, — отвечает сын, глядя в сторону. — Мы вряд ли сойдемся во мнениях.
Евгений хорошо знает, что будет дальше.
— Какое у тебя может быть мнение, мальчишка? — спросит отец.
Смолчит Евгений или ответит дерзостью на грубость, не имеет значения. Все равно отец добавит:
— От фабрики нос воротишь, от моей, нашей фабрики, а на чьи деньги ты в гимназии учишься? За чей счет пообедал сейчас? Кто тебе одежду купил?! А?!!
Мать и сестры тихо исчезнут, словно и не было их за столом. Уходя, мать взглядом попросит сына не перечить отцу.
Евгений молчит.
Отец закуривает папиросу (конечно же — собственной фабрики), делает пару затяжек и рубит сплеча:
— Молокосос! Жизни не знаешь!
Евгений молчит.
— Выбрось дурь из головы! — требует отец.
— Папа, мы по-разному смотрим на жизнь, — тихо, но твердо отвечает Евгений.
— Наградил же бог сыном! — вздыхает отец. — Да еще единственным наследником! Ох, грехи мои…
Евгений поднимает глаза и выжидательно смотрит на отца.
— Иди! — разрешает отец и еле удерживается от того, чтобы не сказать вслед сыну очередную грубость.
Благородным людям не пристало злоупотреблять крепкими выражениями. Тем более что мальчишку все равно не пронять. Упорный, стервец, весь в отца.
— Э-эх, — вздыхает Багратион Сергеевич. — Это упрямство да к семейной выгоде бы употребить…
Странно, что мальчишку не интересует настоящее дело. Вместо этого он пишет чего-то, то ли стихи, то ли рассказы, участвует в любительских спектаклях… По собственному почину выучился играть на рояле и скрипке. Не сын, а какой-то бродячий комедиант, прости господи…
Багратион Сергеевич не поощряет пустых увлечений сына. Какая может быть польза от всего этого шутовства? Только перед людьми стыдно. Вон у купца Оганова три сына, и все сызмальства при отцовском деле приставлены — мануфактурой да коврами торгуют. Везет же людям! Э-эх!
Багратион Сергеевич гасит папиросу прямо в тарелке и тяжело поднимается на ноги.
«От молодости вся эта блажь, — успокаивает он сам себя. — Перебесится сын, придет время, и возьмется он за ум».
Обидно стареть, когда некому передать своего дела. Можно сказать, дела всей жизни, ради которого ты пожертвовал самым ценным, что у тебя было — собственной свободой…
Мальчишка взрослел, но не спешил браться за ум. Даже напротив — откалывал такие номера, что у отца слов не находилось.
— Ты хочешь, чтобы я занимался фабрикой? — однажды спросил он. — Хорошо, я согласен…
«Вразумил Господь», — только и успел обрадоваться про себя Багратион Сергеевич, но сын словно обдал его из ведра холодной водой.
— Но с одним условием — я превращу фабрику в театр!
— Как… в театр? — опешил отец.
— Так! — ответил сын. — И назову его семейным театром Вахтанговых!
Отец набычился и побагровел.
— Лучше преврати фабрику в бордель!!! — заорал он. — По крайней мере не будешь нуждаться! Только дождись вначале моей смерти, олух! Пока я жив…
Хлопнул кулаком по столу и только сейчас заметил, что Евгения уже нет рядом. Сын не стал дожидаться окончания гневной тирады и ушел.
Евгений, будучи сыном фабриканта, не был «тепличным растением». Да разве и могло бы «тепличное растение» противостоять всесокрушающему отцовскому гнету, и противостоять успешно?
Евгений Вахтангов взирал на жизнь как на постоянную борьбу духа свободолюбия с силами угнетения. Привык, знаете ли, дома. Был опыт.
Все воротил нос от фабрики, а потом соизволил обратить на нее внимание. Взял да и отколол номер — устроил для рабочих спектакль. Сам его поставил, сам актерам (товарищам своим гимназическим) грим накладывал и костюмы придумывал.
Без ведома отца и без разрешения гимназического начальства! Вот наглец!
Директор гимназии вызвал Багратиона Сергеевича и в пристойных и вежливых выражениях отчитал его как мальчишку. Умеют эти педагоги шпилек подпустить, и все так — с улыбочкой, с притворным пониманием. Мол, не видите, уважаемый, что у вас под носом творится, нехорошо, ох, как нехорошо.
Конечно же, пришлось раскошелиться, чтобы отпрыска из гимназии не исключили. До окончания всего ничего осталось. Обошлось, слава богу, Евгения на шесть часов посадили в карцер и этим ограничились. Багратион Сергеевич попытался было дома с сыном по душам поговорить, попросить, чтобы тот хотя бы не позорил фамилию, да не удержался — сорвался на крик и брань.
А что прикажете делать, если мальчишка упрям как осел и при этом еще и дерзок?
Вскоре устроил отцу еще одну пакость. Похлеще прежней.
В помещении цирка, прямо напротив табачной фабрики, устроил спектакль, раздав сто двадцать билетов бесплатно отцовским рабочим. На этот раз спектакль состоялся с разрешения начальства, и придираться вроде было не к чему.
Но какую пьесу выбрал наглый молокосос?
Водевиль «Лев Гурыч Синичкин, или Провинциальная дебютантка»?
«Ханума»?
«Деревенский философ»?
Как бы не так. Рабочим табачной фабрики Вахтангова хозяйский сын показал пьесу «Дети Ванюшина»! Драму о расколе в купеческой семье между ретроградом отцом и его передовых взглядов детьми. Смотри, наслаждайся и мотай на ус. Будет о чем посплетничать за спиной хозяина!
Окончив гимназию в мае 1903 года, Евгений Вахтангов покинул отчий дом с радостью и облегчением.
Отец не препятствовал желанию сына — ему самому надоели вечные споры.
«Пусть попробует пожить самостоятельно, это полезно, — думал отец. — Пусть посмотрит на мир, на людей. Глядишь, и поумнеет».
Тем более что намерения у сына вполне достойные — учиться он хочет не на фигляра (да разве, чтобы стать фигляром надо учиться?), а на инженера. Достойная профессия и… в семейном деле пригодиться может.
Итак, решено — Евгений едет в Ригу, чтобы держать экзамены в тамошний политехникум. Но, увы (а скорее — к счастью), экзаменов он не выдерживает. Не хватает знаний в точных науках, к которым Евгений всегда относился немного прохладно.
Домой возвращаться не хочется — бойкий юноша и едет в Москву, где легко поступает на естественный факультет Московского университета. В августе 1903 года.
Багратион Сергеевич может гордиться сыном — не у каждого владикавказского фабриканта или купца сын студент Московского университета! Естественный факультет таит в себе что-то пугающе непонятное, но — тьфу, тьфу, не сглазить бы — мальчишка, кажется, берется за ум — проучившись три месяца с небольшим, он переходит на юридический факультет.
Багратион Сергеевич прикрывает глаза и видит большую, надраенную до слепящего блеска медную табличку, на которой затейливым каллиграфическим почерком написано:
Евгений Багратионович Вахтангов,
Присяжный поверенный.
«Тот, кто разбирается в законах, проживет и без фабрики, — думает Багратион Сергеевич. Во всяком случае, „московский адвокат“ звучит куда лучше, чем „владикавказский фабрикант“. А фабрику можно и зятю передать, только зятя подыскать почтительного и старательного».
Верно мыслит Багратион Сергеевич. Сам он тоже фабрику от тестя получил, вместе с нелюбимой женой.
Ах, Багратион Сергеевич, Багратион Сергеевич… Вы строите планы, хмурите густые брови и не знаете, что судьба сжалится над Вами и избавит Вас от забот по передаче табачной фабрики в надежные руки. Не пройдет и двух десятков лет, как придут к Вам люди с усталыми лицами и горящими глазами, затянутые, словно в броню, в скрипящие кожаные куртки. Придут и объявят Вашу фабрику достоянием народа, попросту говоря, национализируют ее.
Вы облегченно вздохнете, как говорится, «баба с возу — кобыле легче», и станет Вам хорошо-хорошо, особенно когда Вы поймете, что незваные гости не прочь отпустить Вас домой. Живым, невредимым и свободным от тяжелых дум!
Вернемся, однако, к Евгению.
И к Москве, в которой живет студент Московского университета Евгений Вахтангов.
Не быть Евгению адвокатом — он весь в плену великого искусства, имя которому — русский театр.
Москва театральная — это нечто!
О, именитая труппа Малого театра!
О, этот юный Художественный театр — театр русской интеллигенции!
О, несравненная Мария Николаевна Ермолова! Великая актриса, рядом с которой многие прославленные актеры кажутся просто движущимися и говорящими манекенами!
Очарованный театром, и прежде всего Художественным театром, Евгений проводит в зрительном зале больше времени, чем в университетских аудиториях.
Зимний сезон 1903–1904 года был одним из самых блистательных для Московского Художественного театра. Можно только представить, как потрясло знакомство с ним Евгения Вахтангова. Дело было не только в игре актеров — актеры играли великолепно, но и сами пьесы стоили такой игры! В репертуаре Московского Художественного театра не было слащавых водевилей, набивших оскомину «классических» пьес и псевдопатриотических постановок.
Именно подбором пьес для постановки завоевал Московский Художественный театр огромное общественное признание.
«На дне» и «Мещане» М. Горького.
«Вишневый сад», «Дядя Ваня» и «Три сестры» А. П. Чехова.
«Власть тьмы» Л. Н. Толстого.
«Столпы общества» и «Микаэль Крамер» Генриха Ибсена.
«Юлий Цезарь» Вильяма нашего Шекспира.
Время было беспокойное — канун массовых беспорядков 1905 года, которые часто именуют революцией. Брожение в студенческой среде принимало все более открытый характер, что не могло не беспокоить начальство. Дабы лишить студентов возможности ежедневно обмениваться мнениями в стенах университета, власти не придумали ничего лучше, как временно закрыть его в 1904 году. Ранней весной. До особого распоряжения.
Евгений решил наведаться домой и вернулся во Владикавказ.
Дома состоялся его настоящий, не детский, режиссерский дебют на любительской сцене.
Пятнадцатого августа 1904 года владикавказский студенческий кружок дал в городе Грозном спектакль под названием «Больные люди». Евгений не только поставил пьесу, но и сыграл в ней одну из основных ролей. Тема пьесы соответствовала духу времени — моральный распад буржуазной семьи. Вахтангов всю свою недолгую жизнь тяготел именно к сложным постановкам, полным глубокого внутреннего драматизма и тонкого психологического рисунка, выстроенным на противоречивых переживаниях и столкновении противоположных мнений.
Осенью 1904 года Евгений снова в Москве. Почти следом за ним из Владикавказа в первопрестольную приезжает Наденька Байцурова — добрая знакомая Евгения, полностью разделяющая его увлечение театром. Наденька — девица небогатая, но серьезная и целеустремленная. Не желая прозябать всю жизнь в качестве конторской машинистки, она поступает на Высшие женские курсы.
Наденька поселяется в одной квартире с Евгением. Упаси вас бог от дурных мыслей — в соседней комнате, разделив ее с курсисткой из Вязьмы. В тесноте, да в веселье, опять же — экономия.
Взаимная приязнь плюс общие интересы плюс проживание по соседству друг с другом равняется… Кто не угадал, может просто перейти к чтению следующего абзаца.
Солнечным октябрьским воскресеньем 1905 года два любящих сердца соединились. Надежда Михайловна Байцурова стала Вахтанговой.
Свадьбы как таковой у Евгения и Надежды не было.
— К чему все это? — поморщился Евгений, и невеста поддержала его.
Действительно — скучно. Застолье, заведомо известные речи, преувеличенные восторги гостей, подогреваемые горячительными напитками…
— Давай отпразднуем наш союз в театре!
— Давай! В Художественном!
На том и порешили.
Посмотрели дневной спектакль в Московском Художественном театре. Давали чеховскую «Чайку» — пьесу о людях, посвятивших себя искусству, что выглядело для молодой пары очень символично.
После спектакля Евгений и Надежда неспешно прогулялись по Москве и в шесть часов вечера скромно обвенчались в церкви Бориса и Глеба на Арбатской площади.
Церкви той уже нет — в 1930 году она пала жертвой антирелигиозного помешательства.
Домой Евгений сообщил о своей женитьбе не сразу. Упомянул о ней вскользь, в очередном письме, словно надеясь, что отец не обратит внимания на новость.
Блаженны верующие…
Обратил, да еще как!
Пришел в неистовство и проклял молодоженов.
«Ты посмел жениться, не испросив моего отеческого благословения, так будь же ты проклят вместе со своей избранницей! У меня нет больше сына!».
Нет, если бы Евгений самовольно женился бы на дочери какого-нибудь промышленника или другого денежного туза, отец бы одобрил его выбор. Но эта… мягко выражаясь, бесприданница, польстившаяся на семейный капитал Вахтанговых!
Ох уж этот семейный капитал! Сколько же с ним хлопот и проблем!
— Теперь наш дом здесь, в Москве, — спокойно сказал Евгений, показывая жене короткое энергичное послание отца.
Но Вахтангов-старший отходчив. Или коварен — уже весной Евгений получает от отца пространную, весьма приветливую телеграмму с приглашением приехать домой вместе с женой.
Что ж — протянутую для перемирия руку отталкивать грех.
Тем более что Московский университет снова закрыт.
Любительские театральные кружки рассыпались.
И нет средств к существованию.
Молодые супруги едут во Владикавказ. Поселяются в доме Вахтанговых и даже устраиваются работать в контору при фабрике, чтобы не «сидеть на шее» Багратиона Сергеевича теперь уже вдвоем.
Конечно же, Евгений с увлечением режиссирует и играет в спектаклях и концертах Владикавказского музыкально-драматического кружка, не забывая при этом регулярно «позорить фамилию».
Представьте такую картину: на одной стороне Александровского проспекта красуется внушительных размеров вывеска «Табачная фабрика Б. С. Вахтангова. Существует с 1869 года», а на противоположной висят афиши, приглашающие всех желающих в помещение цирка на спектакли музыкально-драматического кружка с участием господина Вахтангова.
— Ты бы выбрал себе псевдоним, что ли, — как-то раз сказал Евгению отец. — Я слышал, что в театральной среде так принято.
— Неплохая идея! — оживился Евгений. — Например, Багратионов. Звучно, оригинально и немного аристократично!
Более отец о сценических псевдонимах не заговаривал. Добило его саркастическое «немного аристократично».
— Сколько же можно ходить в любителях, в подмастерьях? — однажды задумался Вахтангов и принял поистине судьбоносное решение.
В августе 1909 года Евгений Вахтангов поступает учеником на драматические курсы актера Московского Художественного театра Адашева в Москве.
Цель драматических курсов проста и ясна — подготовка молодых актеров на основе принципов Художественного театра. На курсах преподают актеры Художественного театра: А. И. Адашев, Н. Г. Александров, В. И. Качалов, В. В. Лужский, Л. М. Леонидов.
Выбор сделан. В 1909 году Вахтангов еще сдает экзамены в университете, но очень скоро совсем перестает там бывать.
— Рубикон перейден! — заявляет он друзьям.
Стоит ли сомневаться, что деспотичный отец воспринял решение сына в штыки.
— У меня нет больше сына, — сказал он.
Евгений пропустил эти слова мимо ушей. Привык уже.
На Адашевских курсах учиться было весело. Да и не учились там в академическом смысле этого слова. Скорее — творили. Сообща. Изо всех сил.
«Пока вы не сделаете хорошо, я вас не выпущу со сцены!» — эти слова могли бы стать лозунгом драматических курсов, только до наступления эпохи лозунгов оставалось еще долгих восемь лет.
Можно сказать без всяческих сомнений — без Московского Художественного театра не было бы того Вахтангова, которого все мы знаем.
Был бы еще один «энтузиаст сценического дела», каких десятки тысяч. Конторский служащий или даже присяжный поверенный, не пропускающий ни одной премьеры. Неизменный исполнитель роли Ученого Кота или Серого Волка на семейных рождественских утренниках.
Вахтангов неотделим от Москвы так же, как Шекспир от Лондона.
Щедра Москва талантами. И местными, и пришлыми, но всегда — своими, московскими.
Четвертого марта 1911 года Евгений Вахтангов, без пяти минут профессиональный актер, встретился с директором Художественного театра Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко.
Встреча происходила в крохотном и уютном директорском кабинете.
Первый же вопрос поставил Вахтангова в замешательство своей откровенностью.
— Ну-с, что же вы хотите получить у нас и дать нам? — спросил Немирович-Данченко.
Вахтангов ответил искренне:
— Получить все, что смогу. Дать? Об этом никогда не думал.
— Чего же вам, собственно, хочется?
— Научиться работе режиссера, — не раздумывая, ответил Вахтангов.
— Значит, только по режиссерской части? — прищурился Владимир Иванович.
— Нет, я буду делать все, что дадите, — ответил Вахтангов.
Вахтангова уже решено было принять в труппу, но директору хотелось поближе присмотреться к нему. Они недолго побеседовали о биографии молодого актера, а потом Владимир Иванович предложил Вахтангову оклад в сорок рублей, который был безоговорочно принят.
Неделей позже, одиннадцатого марта, Вахтангов был представлен своему кумиру — Константину Сергеевичу Станиславскому.
— Я много про вас слышал, сказал Станиславский с неподдельным интересом взирая на своего собеседника.
Двенадцатого марта 1911 Вахтангов кончает драматические курсы А. И. Адашева, а пятнадцатого марта его зачисляют в труппу Московского Художественного театра.
В тот же день он внимательно слушает одну из первых лекций-бесед Станиславского для молодых актеров Художественного театра.
Записывает каждое слово, прислушиваясь к их внутреннему смыслу, как к музыке. Ведь не всегда важно, что говорят, но важно, как говорят, и каждое слово стоит ровно столько, сколько тот, кто его произносит.
— Постарайтесь, господа, понять все, что я скажу. Не только умом… Постарайтесь почувствовать. Понять — значит почувствовать…
Полгода спустя занятия по «системе» Станиславского с актерами начинает вести Евгений Вахтангов…
Двадцать третьего сентября того же года Евгений Вахтангов впервые играет перед публикой на сцене Московского Художественного театра. Дают «Живой труп» Л. Н. Толстого. Вахтангов — цыган.
— Мало играть образ, надо еще выразить отношение к нему! — говорил актерам Вахтангов. — И… долой поверхностное подражание жизни. Театр имеет свой собственный реализм, свою собственную театральную правду. Театральная правда — в правде чувств, которые на сцене передаются с помощью фантазии и театральных средств. Все должно быть донесено до зрителя исключительно образными театральными приемами.
Точнее и не скажешь, не так ли?
Кстати, последний поставленный Евгением Вахтанговым спектакль идет на сцене театра его имени и поныне. «Принцесса Турандот», по пьесе Карло Гоцци. Сам автор называл свою пьесу «театрально-трагической китайской сказкой». Вахтангов превратил ее в яркое, красочное, завораживающее действие.
Посмотрите этот, можно сказать, «вечный» спектакль, если еще не видели его.
Вы получите огромную порцию удовольствия!

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.